На днях выбралась на велосипеде покататься. Давно не садилась, соскучилась. Погода шепчет: солнце, ветерок, самое то. Выкатила велик из подвала, протерла пыль, накачала колеса и поехала в парк. Первые пять километров я была… правильной. Очень правильной.
Я аккуратненько объезжала лужи, чтобы не забрызгать штаны. Я притормаживала на каждой кочке, чтобы не трясло. Я держалась ровненько, прямо, как девочка на уроке в музыкальной школе. Спина прямая, ручки на руле, глазки смотрят, где бы не замараться. Знаете, что? Скучно было. Нудно. Еду и думаю: «Ну велосипед. Ну парк. Ну солнце, а чего-то не кайфуется».
А потом я увидела спуск. Длинный такой, пологий, асфальт хороший. Внутри что-то щелкнуло. Я подумала: «А пошло оно все». Разогналась — и вниз. Ветер в лицо. Скорость, адреналин, штаны мгновенно в пыли, потому что я уже не выбираю траекторию, я просто лечу. Лужи? А, была не была! Кочки? Ну подпрыгну и ладно.
Вот тут случился кайф. Настоящий. Телесный. Глубокий. Когда ты не контролируешь каждое движение, а просто отдаешься движению. Когда не думаешь «как бы чего не вышло», а просто едешь. Когда разрешаешь себе быть неаккуратной. Немножко грязной. Немножко безумной. В общем, когда разрешаешь себе быть в говне, но в счастье. От этого внутри распускается что-то большое и теплое.
Я потом весь вечер ходила и улыбалась. Думала «А ведь это же я не про велосипед. Я про жизнь».
Сколько раз я вот так же осторожничала — там, где можно было разогнаться. Аккуратничала — там, где можно было плюнуть на всё и просто получать удовольствие. Притормаживала на каждой кочке — вместо того чтобы подпрыгнуть и полететь дальше.
В отношениях — боялась сказать лишнее, чтобы не спугнуть. В работе — боялась заявить о себе громко, чтобы не осудили. В творчестве — боялась сделать неидеально, поэтому не делала вообще. В жизни — боялась испачкаться, поэтому сидела на обочине и смотрела, как другие летят. Все это — про одно. Про страх.
Страх, что если я разгонюсь — упаду. Если позволю себе кайф — потом будет расплата. Если перестану контролировать — все рухнет. Если испачкаюсь — меня не примут, осудят, отвергнут.
А потом в какой-то момент думаешь «А пошло оно все». И разгоняешься. А потом оказывается, что падать не страшно. Что грязь смывается. Что осуждение — это не конец света. А вот то, что ты полжизни просидел на обочине в белых штанишках, пока мимо проносился кайф, — вот это обидно.
Я часто вижу это в кабинете. Приходят люди, которые всю жизнь «осторожничают». Аккуратненько строят карьеру. По чуть-чуть, без риска, без рывков. Аккуратненько строят отношения. Не сближаясь до конца. Не раскрываясь. Не рискуя быть отвергнутыми. Аккуратненько живут. Так, чтобы никого не потревожить. Никого не напрячь. Никого не разочаровать.
При этом жалуются на пустоту. На то, что жизнь какая-то пресная. На то, что кайфа нет. На то, что «вроде все есть, а радости нет». А радости нет, потому что радость — она не в аккуратности. Радость — в разгоне. В ветре в лицо. В том, чтобы разрешить себе быть живым. А живой — значит иногда падать. Иногда пачкаться. Иногда ошибаться. Иногда выглядеть нелепо. При этом чувствовать, что ты существуешь по-настоящему.
Я теперь часто себя спрашиваю: «Где я сейчас осторожничаю? Где я притормаживаю там, где можно разогнаться? Где я выбираю чистые штаны вместо ветра в лицо?» Иногда ответы неприятные. Иногда оказывается, что я осторожничаю в разговорах с близкими. Боюсь сказать правду, чтобы не ранить. А потом правда все равно вылезает, но уже в виде ссоры. Иногда осторожничаю в новых проектах. Боюсь, что не потяну. А потом смотрю, как кто-то другой делает то, что могла бы сделать я, и радуется. Иногда осторожничаю в удовольствиях. Сначала дела, потом радость. А потом дела не кончаются никогда, а радость так и остается «потом».
В общем, я за то, чтобы иногда плевать на осторожность. Садиться на велосипед и гнать так, чтобы ветер свистел в ушах. Говорить то, что думаешь, даже если голос дрожит. Делать то, что хочется, даже если страшно. Жить так, чтобы в конце было что вспомнить, а не только что предъявить инспектору по чистоте.
А вы где в последний раз осторожничали там, где можно было разогнаться?
