Размышления по мотивам, которые у меня возникли после очередной порции погружения в глубины психики в эти выходные. И почему же познания себя и других дается так непросто, а чаще даже с болью? Пытаюсь быть в реальности, но все равно выносит/разносит в разные стороны этот богатый внутренний, бессознательный мир.
С точки зрения того, как устроена наша глубинная психика, любое настоящее сближение — это встреча миров. В центр своего мира мы помещаем любимый объект/субъект. Это не просто человек. Это целая вселенная чувств, смыслов, надежд и страхов, которую мы создаем внутри себя. Поэтому, едва возникнув, эта вселенная тут же окутывается тревогой.
Эта тревога — древняя, мудрая, первозданная. Она рождается из самой любви, как тень рождается от света. Мы боимся не потерять человека — мы боимся разрушить то совершенное, хрупкое и живое, что поселилось в нашей душе. Боимся повредить его своим несовершенством, своей злостью, своей невнимательностью. Боимся, что внешний мир посягнет на него. Боимся, что наша собственная «жадность» любви — желание обладать, поглотить, быть единственным — может его поглотить.
К сожалению или радости, эта тревога — не враг близости, а ее верный спутник. Она — свидетельство того, что другой действительно любим. Что он важен. Что он жив внутри нас. В параноидно-шизоидной бездне нашего раннего «Я» тревога была всепоглощающим ужасом, который можно было лишь расщепить или спроецировать. Но взрослая душа, если она движется к депрессивной позиции, учится делать нечто иное. УДЕРЖИВАТЬ (как вы поняли, была я на обучении в кляйнианском подходе☺)
Удерживать и объект, и тревогу о нем. Не отрекаясь от страха его потерять, но и не позволяя этому страху разъедать любовь. Видеть в другом человеке целостность. И светлую, «хорошую» часть, которую мы идеализируем. И «плохую», независимую, способную на свои собственные решения/фрустрацию, которую мы бессознательно хотим контролировать. Это совсем-совсем непросто понимать, что наша тревога часто говорит о нашей внутренней борьбе между благодарностью за присутствие этого человека в нашей жизни и завистью к его отдельности от нас.
В эти выходные на обучения, я четко осознала одну вещь. Смысл заключается не в том, чтобы найти отношения без тревоги. Это невозможно. Смысл в том, чтобы признать эту тревогу древним стражем-проявителем нашей способности любить по-настоящему. В том, чтобы смотреть на нее не с ужасом, а с тихим, печальным и принятым пониманием: «Да, я тревожусь. Потому что ты для меня важен. Потому что я тебя люблю. Потому что я беру на себя ответственность за ту боль, которую моя любовь — со всей ее слепотой и требовательностью — может тебе случайно причинить»
Тогда тревога, пройдя через горнило этого осознания, перестает быть разрушительным вихрем, разрывающим связь изнутри. Она больше не параноидно-шизоидный ужас, который требует немедленно либо идеализировать объект, сделав его совершенным и полностью подконтрольным, либо — атаковать и отбросить его в страхе перед его «плохостью».
Пройдя этот процесс осознавания, мы больше не боимся своей «плохой» части — той, что способна завидовать, злиться, желать. Мы признаем ее как свою. Что самое главное, мы больше не проецируем эту «плохость» целиком на любимого. Не превращаем его в монстра от одного лишь его несовершенства или независимости. Мы берем ответственность за свою внутреннюю боль.
Тогда тревога становится тихим фоном. Не фоновым шумом, а скорее основным тоном, на котором звучит музыка связи. Этот фон — постоянное, смиренное знание о возможности потери, о хрупкости всего живого. Это знание не парализует, а, напротив, обостряет восприятие. Оно делает каждый момент контакта — взгляд, прикосновение, тишину — более насыщенным и осознанным.
Так она учит заботе. Но не той инфантильной заботе, что говорит: «Я сделаю тебя частью себя, чтобы обезопасить». А той зрелой заботе, что говорит: «Я вижу твою отдельность, твои границы, твою собственную, не зависящую от меня внутреннюю жизнь. Я хочу поддерживать огонь в твоем очаге, а не перетаскивать его в свой», несмотря на неизбежные фрустрации и обиды реальных отношений.
В этом жесте — признании своей тревоги за любимый объект — рождается настоящее мужество любить. Зрело, нежно и с глубокой благодарностью за саму возможность нести это бремя и эту благодать. Любви всем нам.
