Вот и снова наступают эти дни на стыке октября и ноября, когда воздух становится прозрачнее и холоднее, а граница между мирами, как нам подсказывают древние интуиции Хэллоуина и Дня памяти предков, истончается до шепота. В эти часы — 31 октября и 2 ноября — мы не просто следуем ритуалу. Мы отдаемся внутренней необходимости. Мы зажигаем свечи. Вспоминаем. Позволяем давно отложенным образам всплывать из глубин. В этой тишине, рядом с мерцающим огоньком памяти, к нам возвращается старый, неразрешимый вопрос: «Когда же, наконец, заканчивается эта работа? Когда боль утраты превратится в тихую, безболезненную ясность?»
Мы жаждем получить утешительный, обезболивающий ответ: «Через год», «После пяти стадий», «Когда найдешь новую любовь». Но Вамик Волман (известный американский психоналаитик, автор книги «Жизнь после утраты: психология горевания»), следуя за пронзительной интуицией Фолкнера, предлагает нам не срок, а диагноз: никогда. Этот диагноз — не приговор, а ключ к пониманию структуры собственной души. К пониманию того, почему в эти ноябрьские дни призраки становятся так ощутимо реальны.
Работа горя не заканчивается, потому что мы добровольно никогда ничего не отпускаем. Сама эта формулировка разбивает в прах миф о «закрытии гештальта» как о сознательном волевом акте. Можно приказать себе двигаться дальше. Можно выбросить фотографии. Можно сменить город. Но бессознательное, этот верный и молчаливый архивариус, не подчиняется указам рассудка. Оно не признает времени. Тот, кого мы любили, то место, где мы были счастливы, та версия себя, что ушла вместе с ними, — все это не уходит в небытие. Оно просто переходит из разряда настоящего в разряд вечного хранения.
Мы совершаем эмоциональный вклад. Это прекрасное и точное выражение. Любовь, привязанность, совместно пережитые моменты — это не просто чувства, это акт инвестирования частицы своего «Я» в другого человека или в явление. Мы вкладываем в них свои надежды, свои интерпретации, свою боль и свою радость. Когда объект нашей привязанности исчезает из внешнего мира, наш психический аппарат не может просто списать эти активы. Вложенная часть души остается вложенной. Она продолжает существовать в виде «психического двойника» — идеализированного, изменчивого, но неуничтожимого слепка, хранящегося в запасниках памяти.
Здесь Фолкнер произносит свою сакральную формулу: «Прошлое никогда не умирает. Оно даже не прошлое». Мы привыкли думать о времени как о линейной стреле, где прошлое остается позади, как просмотренный фильм. Но психика устроена иначе. Она — это вечное настоящее, в котором все когда-либо пережитые события существуют одновременно, как книги в безграничной библиотеке. Запах дождя на асфальте может быть не воспоминанием о прошлом, а внезапным порталом, который переносит нас обратно в тот самый день, со всей свежестью и остротой чувств. Запертый психический двойник вырывается на свободу и — ожившее прошлое встает перед нами во всей своей призрачной и болезненной реальности. Именно это мы чувствуем, глядя на фотографию в поминальные дни — не память, а явь.
Утрата — это не одноразовое событие, а перманентное состояние. Она — спящий вулкан на рельефе нашей души. Мы учимся жить на его склонах, строим дома, разбиваем сады. Мы думаем, что он — просто часть пейзажа, красивая гора. Но достаточно толчка — мелодии, интонации, сновидения, особой атмосферы поминальных дней, — и почва под ногами содрогается. Лава горя, казалось бы, давно остывшая, оказывается все такой же горячей и жидкой. Она обжигает с новой силой, напоминая, что то, что мы похоронили, было не мертвым, а лишь уснувшим.
Так в чем же тогда заключается «работа», если ей не видно конца? Возможно, она состоит не в том, чтобы отпустить, а в том, чтобы переупаковать. Не в том, чтобы стереть психического двойника. А в том, чтобы найти для него такое место в чертогах нашей памяти, где его присутствие из источника мучительной боли превратится в источник тихой печали. А затем, возможно, и горькой мудрости. Мы учимся не жить без прошлого, а жить вместе с ним. Мы учимся носить свое горе не как открытую рану, а как шрам — невидимый для других, но всегда ощутимый для нас. Шрам, который не болит постоянно, но ноет к перемене погоды, напоминая не только о потере, но и о глубине чувства, которое ее породило.
Мы никогда добровольно не отпускаем тех, кого любили. В этом — наша трагедия и наше величие. Наша трагедия, потому что мы обречены на внезапные уколы памяти на всю оставшуюся жизнь. Наше величие, потому что способность хранить эти «нестираемые доли души» и есть доказательство того, что мы любили по-настоящему. Что мы были живы. Что мы позволяли миру и другим людям оставлять в нас неизгладимый след. В этом смысле работа горя — это и есть работа жизни: бесконечная, глубокая и, в конечном счете, определяющая богатство нашей внутренней вселенной. Может быть, эти осенние дни даны нам именно для этого — не для того, чтобы хоронить прошлое, а для того, чтобы признать его вечно живое, пульсирующее присутствие в нас.
Вновь, уже обогащенные этим знанием, мы возвращаемся к исходной точке — к вопросу, который не имеет ответа, но в котором заключена вся глубина человеческого бытия. Оставим же эти слова Вамика Волмана для медленного, вдумчивого прочтения, как приглашение к тихой беседе с самим собой в преддверии поминальных дней:
«Когда заканчивается работа горя? Самый правдивый ответ состоит в том, что мы никогда добровольно не отпускаем от себя кого-то или что-то, чем мы дорожим. Поскольку бессознательное не имеет временных границ, то, сделав однажды эмоциональный вклад в человека или вещь, мы продолжаем хранить их психического двойника в уголках нашей памяти. Как заметил Уильям Фолкнер: «Прошлое никогда не умирает… Это даже не прошлое». Утрата всегда может ожить и снова причинить острую боль».
