Каменистая почва его гордости не принимала семян простого «прости». Он не был злым, нет. Зло предполагает осознанное желание причинить вред, а он… Он был пленником собственной крепости, архитектором которой был сам. И одновременно узником, которой тоже был он. Его правота была не истиной, а необходимостью. Кислородом, без которого задыхалась его хрупкая самость.
Он видел, как трещина расходится между ним и другим. Видел, как вспышка боли или разочарования затмевает глаза собеседника. Внутри него в этот миг поднимался бунт — крик испуганного ребенка, который знает, что разбил вазу, но до ужаса боится родительского гнева. Вместо того чтобы подобрать осколки, он начинал с яростью доказывать, что ваза была кривой, стояла не на том месте, да и вообще была ему не нужна.
Его извинение уже было готово, отлито в самой глубине души — тяжелое, металлическое, жгучее. Но на пути к губам оно обрастало оправданиями, как корабль ракушками. «Я не хотел», «ты не так понял», «вообще-то ты сам начал». И вот уже вместо легкого «виноват» звучала тяжеловесная, неуклюжая тирада, призванная не исцелить, а уравновесить чаши весов. Сбросить гирьку своей вины и положить на другую чашу гирьку чьей-то оплошности.
Он не просил прощения — он вел переговоры с обвинителем. Он не каялся — он защищался. Его монолог был лабиринтом, из которого он сам не мог найти выход, но куда настойчиво завлекал другого, требуя, чтобы тот его понял, признал его логику, его право на ошибку, его смягчающие обстоятельства.
А что же Другой? Другой оставался по ту сторону этого монолога. Сначала он стоял там, весь — вопросительный знак, открытая рана, ожидание. Он ждал простого жеста, слова, знака, который сказал бы: «Я тебя вижу. Я вижу, что причинил тебе боль». Это ожидание было мостом, протянутым через пропасть.
Но мост рушился под тяжестью оправданий. С каждым новым доводом, с каждой попыткой повернуть ситуацию так, чтобы вина распылилась, размылась, исчезла, Другой отдалялся. Не физически — сначала. Он отдалялся внутренне. Его боль, не признанная, не принятая, не оплаканная вместе, становилась тихой. Из крика она превращалась в молчание. Из обиды — в равнодушие.
Он оставался не услышанным. Его чувства были проигнорированы как нерелевантные данные в безупречном, с точки зрения пленника крепости, уравнении. И это было самым страшным. Не злость, не конфликт, а это тотальное, леденящее неузнавание. Его как будто стерли ластиком из собственной истории этого конфликта. Он был лишь декорацией, фоном для чьего-то внутреннего спектакля о самооправдании.
В конце концов, Другой просто разворачивался и уходил. Не хлопая дверью, без скандала. Он уходил потому, что контакт был мертв. Его убили не разногласия, а то, что его правду о боли отказались засвидетельствовать. Остаться значит признать, что твои чувства не имеют веса. Уйти — значит сохранить их в тишине своего сердца, как печальную уверенность в том, что некоторые люди не способны к встрече. Они способны только на вещание из-за толстых стекол своей брони.
А тот, кто не мог сказать «извини», оставался в своей крепости. Вроде бы победитель: он не сдался, не унизился, отстоял свою территорию. Но почему же тогда так пусто? Почему эхо его собственных слов возвращается к нему таким ледяным и безжизненным? Он отстоял свою правду, но потерял доверенное лицо. Он выиграл битву и похоронил возможность мира. И он будет гнуть свою линию дальше, все в том же одиночестве, потому что признать свою неправоту для него страшнее, чем быть правым в абсолютной, безмолвной пустоте.
